«Нам казалось — мы в раю»: воспоминания о доме легендарного коллекционера Георгия Костаки
В Музее AZ открылась выставка «Выбор Костаки», посвященная замечательному советскому коллекционеру. Arzamas собрал воспоминания художников, искусствоведов и других людей, посещавших московский дом Георгия Дионисовича (а если точнее, три дома) и наблюдавших за тем, как он собирал свою коллекцию
До эмиграции в Грецию в 1977 году коллекционер Георгий Костаки (1913–1990), работавший сначала шофером в греческом посольстве, потом — администратором в канадском, жил в Москве по трем адресам. Сначала в комнатах в коммуналке на Большой Бронной, потом в отдельной квартире в доме 13 по Ленинскому проспекту, куда семья переехала в конце 1962 года, и затем в трех небольших квартирах, соединенных в одну, № 95, на
Смотреть знаменитую коллекцию, хранившуюся дома, приходили гости — друзья, искусствоведы и заезжие знаменитости. В гостевой книге Костаки есть подписи Гленна Гульда, первого директора МоМА Альфреда Барра, Игоря Стравинского, Игоря Маркевича, Микеланджело Антониони, Дэвида Рокфеллера, Льва Ландау, Марка Шагала и многих других. Собрание состояло из трех частей. Живопись и графику представителей русского авангарда — Поповой, Родченко, Малевича, Шагала, Кандинского, Клюна, Клуциса, Древина, Редько, Татлина, Пуни, Эндеров, Матюшина, Чашника, Эль Лисицкого и других — он начал искать и покупать в конце
Сегодня часть собрания Костаки — в том числе несколько работ Анатолия Зверева — можно увидеть на выставке «Выбор Костаки» в Музее АZ. Arzamas собрал воспоминания людей, побывавших в доме знаменитого советского коллекционера и встречавших там Зверева.
О рае с бутылкой джина и роскошной закуской
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/uploads/ckeditor/pictures/16051/content_GC-0037.jpg)
«Постепенно у Костаки на других квартирах, на Ленинском проспекте и затем на проспекте Вернадского, стали часто собираться художники, поэты, музыканты, западные критики и кураторы музеев. Бывал в компаниях и Зверев. Он держался отдельно, настороженно, ревниво. Находиться в квартире Костаки, где с пола до потолка были развешаны шедевры авангарда
Но скандал
О квартире на проспекте Вернадского
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/uploads/ckeditor/pictures/16066/content_GC-0054.jpg)
«Костаки купил на проспекте Вернадского три квартиры в новом доме номер 59 и объединил их в одну. Тут уже можно было работать над экспозицией. Авангард и иконы органично смотрелись вместе. Для работ молодых неформалов выделили особую комнату. Коллекция продолжала расти вплоть до отъезда семьи Костаки в Грецию. Два больших супрематизма Ильи Чашника. „Электроорганизм“ Климента Редько. Павел Филонов, Михаил Матюшин и семья Эндер, Густав Клуцис, Эль Лисицкий, Александр Древин, который стал одним из любимых художников Костаки.
Как-то в гостях у него были швейцарский издатель Альбер Скира и американский посол господин Льюэллин Томпсон. Они решили, что Костаки привез из Парижа картины Николя де Сталя Николя де Сталь (1914–1955) — французский живописец русского происхождения, один из крупнейших мастеров послевоенного европейского искусства.. „Только написаны они на четверть века раньше де Сталя“, — с гордостью сказал Костаки, и все рассмеялись.
Костаки хотелось, чтобы как можно больше людей увидели его коллекцию. В иные субботние дни в квартире на Вернадского собиралось по 60–70 человек».
О картине Древина и восторге
«Я была однажды в этом доме в самом начале Ленинского проспекта — дом 13, где магазин тканей, — в обществе значительных для того времени людей: был Дима Краснопевцев, были два физика известных, академик Аркадий Бенедиктович Мигдал, жена Льва Андреевича Арцимовича. Я была просто ошеломлена, когда вошла туда. В этот день Костаки приобрел Древина, и под него была выделена целая узкая, маленькая комната. И, кажется, еще на потолке повесили Древина. Георгий Дионисович был так счастлив в этот день. Я поразилась тому, что почтенный господин восклицал как ребенок: „Вы посмотрите, какие у нее волосы, какие глаза, какой Древин художник!“ Там были люди очень интеллигентные, образованные, но далеко не все разделяли этот восторг. Но он так упоительно об этом рассказывал, говорил с такой страстью, что я запомнила это на всю жизнь».
О полковнике КГБ и ошеломляющем впечатлении
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/uploads/ckeditor/pictures/16069/content_GC-0013.jpg)
«Водил нас к нему молодой художник, бунтующе-послушный, типичный представитель левого МОСХа Московское отделение Союза художников РСФСР (ныне Московское отделение Союза художников России)..
Какова была деформация умов, какие подозрения и страхи царили в головах, можно судить по такой детали. Пока мы, группа молодых художников, поднимались в лифте, он нас просвещал: „А что вы думаете? Костаки — полковник КГБ. Поэтому ему и разрешают принимать американских сенаторов и поддерживать подпольных художников, таких как Зверев“.
Богатейшее собрание русского авангарда, яркие холсты авторов, известных нам до этого только по именам и редким репродукциям в старых изданиях (да и то большей частью черно-белых, а что такое Кандинский в серой репродукции?), — коллекция производила ошеломляющее впечатление. В моей голове все время вертелась фраза: побольше бы таких „полковников“».
О новом жильце и странных картинах
«А сейчас хочу пересказать воспоминания Марка Клячко Марк Петрович Клячко (1924–2000) — график, иллюстратор, живописец., которыми он поделился со мной незадолго до своей трагической смерти. Оказалось, что Марк помнил Костаки с начала
<…>
Во время войны Костаки из дома уехал и появился лишь после ее окончания. Теперь он жил в коммуналке другого дома, расположенного в том же дворе.
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/uploads/ckeditor/pictures/16053/content_GC-0078.jpg)
Особенно поразили обоих художников увиденные „в живую“ картины Марка Шагала. О таком в те годы можно было только мечтать. Была там и коллекция старинной русской игрушки, собранная актером Камерного театра Николаем Церетелли, которую Костаки приобрел у
О дяде Жоре и суффлэ
«Постепенно Георгий Дионисыч стал превращаться в дядю Жору, Жоржа в зависимости от обстоятельств. Вот вы входите в его квартиру. Старшая На самом деле Брусиловский ошибается: Алики — средняя дочь Костаки. дочь Лиля (Алики) очень гречанка: глаза, как оливки, затененные, грустные. Георгий Дионисыч водит от картины к картине:
— Это Кандинский, голубчик, и вот еще Кандинский, новенький! А это — Малевич, супрематизм. А это Чашник, вот Суэтин, а это — Клюн, недавно из реставрации, достался, как мятая тряпка, а сейчас — это же чудо! А это, голубчик, Редько! Вы такого и не видели! Правда, чудо? Смотрите, все „они“… Эти! <…>
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/uploads/ckeditor/pictures/16056/content_GC-0012.jpg)
<…>
Это слово: „чудо“ дядя Жора очень любил, произносил его нараспев, тянул: чууудо! И действительно вокруг всё напоминало чудо.
<…>
Он зовет к столу, Зиночка, жена, лучится улыбкой, большая, очень русская — купчиха, генеральша, она душа дома. Стол сверкает, всегда празднично, хорошо представлены напитки, как местные, так и европейского класса.
Хозяйка призывает отведать то божественно вкусное, что она называет „суффлэ“! Неспешный, уютный разговор, всегда об искусстве, где, что, кто? А вы видели последние акварели Толички Зверева? Это же — чудо! А что Плавинский? А Целков?
Но вот он берет гитару, рядом Зинаида Семеновна, Зиночка. Поют.
Милая!
Ты услышь меня!
Под окном стою
Я с гитарою!
У Зиночки сильный, очень пластичный голос. Классический русский романс — это ее стихия. „Что ты грустно глядишь на дорогу“, те романсы, на которых круто настояна уже полтора века русская публика — от гусар до профессоров. Ну и цыганские, конечно!
Вечер затягивается заполночь. Художники оттаивают в сытом домашнем тепле. Дяде Жоре можно и пожаловаться, можно и денжат перехватить. Работы современников он покупает нечасто — все
Собрав уникальную коллекцию русского авангарда, он не успокоился.
О низких потолках и подброшенных холстах Любови Поповой
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/uploads/ckeditor/pictures/16065/content_GC-0027.jpg)
«Вскоре семья Костаки перебралась на окраину Москвы, на проспект Вернадского, 59,
„Да, знаешь, Валя, эти картины я не купил, а мне их подбросили“. Я удивился. „Да, значит, звонят в дверь, открываю — никого, а стоят холсты, упаковано, связано, все как положено. Подождал час, два — никого. Только тогда занес в квартиру, приоткрыл тряпку, а там подпись — Рухин. Вот жду, когда он явится и заберет“.
Ленинградский абстрактивист так и не появился».
О мазне
«Однажды один из разбогатевших художников был в гостях у Костаки, который „открыл“ Зверева, во всяком случае для Запада, где позднее появились серьезные исследования, в которых Звереву неизменно отводилось значительное место. Одно из них — „Неофициальное искусство в Советском Союзе“ Игоря Голомштока и Александра Глейзера, вышедшее в Лондоне еще в 1977 году. Тот богатый художник, увидев у Костаки работы Зверева, сказал: „А что это за мазня у вас? Я такое могу делать по пятнадцать штук за полчаса. Это даже не полуфабрикат“.
— Голубчик, — сказал Костаки, — ловлю вас на слове. Вот вам лучшие английские краски, кисти, бумага. Пожалуйста, покажите. Но договоримся о пари: если у вас получится, то можете забрать любую из икон в моей коллекции, если же не получится, то публично признаете своё поражение.
— Хорошо, согласен, — обрадованно сказал художник (кстати, тоже собирающий иконы) и начал работать „под Зверева“.
Он совершил не менее семи попыток, и ни одна не удалась.
— Я сегодня не в форме, — буркнул низвергатель Зверева.
— Голубчик, — сказал Костаки, — вы всегда будете не в форме. Вы проиграли пари… Вы не разглядели замечательного художника, слава которого еще впереди. Ай-я-яй…»
О вечернем застолье и поэме о князе Игоре
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/uploads/ckeditor/pictures/16054/content_GC-0039.jpg)
«У дяди Жоры Костаки, где Зверев жил и работал не один месяц и создал не одну сотню прекрасных работ (среди них — иллюстрации к „Евгению Онегину“, „Дон-Кихоту“, „Золотому ослу“ Апулея), — вечернее застолье… Присутствуют художники, поэты, послы, дипломаты. Георгий Дионисович был хозяином радушным, хлебосольным, великолепным собеседником, знатоком искусства. Прекрасно играл на гитаре, пел. В его доме — праздник. Костаки: „Толя, ты же написал поэму о князе Игоре, прочти, пожалуйста!“ — „Нет, Георгий Дионисович, не могу…“ — скромно, но решительно отвечает Зверев. „Но мы тебя очень просим, Толя. Прочти, пожалуйста!“ Зверев соглашается, читает… Все внимательно слушают… Поэма оканчивается словами князя: „И натянул тетиву я — и ни ***!“ — „Толечка, но как же так, при всех?“ — „Георгий Дионисович, вы же сами просили“, — потупив взор, скромно ответил Зверев».
О неподъемном узле и возмещении потерь
«В один из вечеров, когда мы с Эдиком Имеется в виду муж автора воспоминаний, художник Эдуард Штейнберг (1937–2012). , Володей Янкилевским и Ильей Имеется в виду художник Илья Кабаков. пришли к Костаки, узнав о случившихся у него краже ценнейших вещей и о поджоге, мы увидели, как Георгий Дионисович извлек из своей машины и потащил в дом огромный, неподъемный узел, видимо ранее предназначавшийся для свалки. Узел содержал архив С. Никритина Соломон Никритин (1898–1965) — художник, представитель русского авангарда. . Там были записки, рисунки, покалеченные масла. Видимо, это было одно из последних предотъездных приобретений коллекционера.
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/uploads/ckeditor/pictures/16067/content_GC-0045.jpg)
Володя, Илья и Эдик, забывшие о своих обидах, принесли расстроенному, почти рыдающему Георгию Дионисовичу свои малоформатные работы в подарок, дабы возместить его потери. Он был растроган. Читал нам письмо на имя Л. И. Брежнева с просьбой разрешить выезд ему и его семье с частью коллекции. В награду за разрешение он предлагал оставить Третьяковской галерее другую часть, по усмотрению искусствоведов-профессионалов. Письмо начиналось со слов: „Леонид Ильич, вы голубь мира“. В этот вечер к Костаки пришел, вместе со скульптором М. Архангельским, совсем молодой французский искусствовед Жан-Клод Маркаде, впоследствии ставший уникальным специалистом по творчеству Казимира Малевича.
Несколько лет назад, сидя у нас в парижском ателье, мы с Маркаде вспоминали тот далекий вечер…»
О доме Костаки
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/uploads/ckeditor/pictures/16068/content_GC-0232.jpg)
«Я воспринимал жилище Георгия Дионисовича как „Дом Костаки“, любил именно как Дом вместе с его обитателями, а не как место обитания коллекции. Просто в доме висят картины. „Ландыши“ Шагала стали для меня знаком Дома. Одетые в глубокую золотую раму, они располагались по центру шагаловской стенки, а перед ними стоял обеденный стол. Лишь много лет спустя я увидел картину на выставке Шагала, в музейной экспозиции. Только тогда я понял, что Костаки — именно Коллекционер».
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/uploads/ckeditor/pictures/16058/content_m-ch.jpg)
«Когда я впервые был у него, он только что приобрел „Восстание“ Климента Редько. Показывал, комментировал содержание, гордился приобретением. Сетовал на то, что картина нуждается в реставрации, и как ее с таким содержанием на люди вынести. И рассказывал это при мне, человеке, которого видел впервые.
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/uploads/ckeditor/pictures/16057/content_01AX5KNB.jpg)
Как-то я пришел снимать к одному новому коллекционеру. Подъезд был обособлен, с отдельным лифтом и своей охраной. И я невольно вспоминал, как шел к Георгию Дионисовичу. Просто пихал подъездную дверь, иногда консьерж спрашивал „К кому?“, а чаще не спрашивал».
О криворожих
«Мой приятель, музейщик из Костромы,
В конце
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/storage/microrubric/52/small_icon_picture-cf03ee63-7c36-40ac-ab50-45b5d740b516.png)
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/storage/microrubric_entry/243/small_icon_picture-ac996073-2c32-4dad-ae75-669c501f763f.jpg)
![](https://cdn-s-static.arzamas.academy/storage/microrubric_entry/646/small_icon_picture-280366e0-8241-422b-9b90-65b87038f006.jpg)